Андрей Яковлев

Конструктивная альтернатива режиму как способ предотвращения гражданской войны

Эта статья 2003 года приводится в качестве исторической справки. Она стала отправной точкой к появлению идеи проекта «Платформа нормализации».

Данные социологических опросов, формирующиеся под воздействием госпропаганды и все более жестких репрессий в отношении противников войны, воспроизводят иллюзию стабильности путинского режима. Однако начавшиеся в последнее время в России разговоры о «катастрофических последствиях распада страны» (включая выступления Путина на эту тему) в реальности отражают серьезный внутренний раскол в российском обществе и в элитах. Можно спорить о реалистичности сценариев «распада», но понятно, что то ожесточение, которое генерирует в обществе агрессивная государственная пропаганда, направленная на повышение поддержки войны, будет неизбежно поворачиваться внутрь – усиливая противостояние между разными группами в элитах и в обществе. Накопление подобного внутреннего напряжения чревато социальным взрывом с переходом в состояние гражданской войны. На фоне наличия у России ядерного оружия такое развитие событий, помимо печальных последствий для нее самой создаст серьезные угрозы для всего мира. Для предотвращения подобных сценариев уже сейчас необходимо думать о реалистичных моделях социально-политического и экономического устройства России и ее взаимодействия с миром после войны и после Путина.

Что мешает появлению позитивного образа будущего?

Недавнее интервью Григория Юдина является хорошей отправной точкой для выработки возможных моделей будущего. Оно содержит ряд важных идей, заслуживающих подробного обсуждения. Вопреки доминирующему сейчас представлению о предопределенности «имперской политики» Юдин говорит о том, что в России 1990х с учетом реально имевшихся тогда идеологических альтернатив были возможны иные траектории развития. Соглашаясь с тем, что для «ресентимента» в массовом сознании были серьезные причины, он предлагает адекватную и корректно сформулированную оценку ошибок в политике Запада в отношении России в 1990е и дает тревожную, но весьма реалистичную реконструкцию идей, бродящих в голове Путина.

Однако наиболее существенными в этом интервью, на мой взгляд, являются два тезиса. Первый – про необходимость провести грань между Путиным и Россией в целом (с признанием того, что Россия, разумеется, далеко не едина). Если с Путиным договориться действительно нельзя – т.к. для него нынешняя война не может иметь конца, то с разными группами внутри «остальной России» договариваться нужно – если цель состоит в том, чтобы по окончании войны (и после Путина) Россия не погрузилась в хаос гражданской войны, а перешла в сколько-нибудь устойчивое новое состояние. В этой связи важен второй тезис – про противопоставление «обиды» (на растравливание которой все эти годы делал ставку Путин, загоняя общество в тупик) и того, что в интервью Юдин обозначил словом «надежда». Со своей стороны я определял бы это понятие как «позитивный образ будущего».

Выработка вИдения будущего для страны и для общества традиционно является одной из ключевых функций национальной элиты. При этом важно понимать, на какое будущее ориентируется российская высшая элита. Достаточно долгое время – фактически в течение 1990х и 2000х гг – эти люди пытались стать частью «глобальной элиты». Однако события «арабской весны» (с персональными историями Хосни Мубарака и Муаммара Каддафи) и массовые протесты в России 2011–2012 годов породили у них страх перед любыми сценариями будущего, предполагавшими политическую или экономическую либерализацию.

На этом фоне единственной альтернативой, приемлемой для высшей элиты, стала модель «осажденной крепости», обеспечивавшая сохранение власти Путину и его «ближнему кругу» – несмотря на потери для практически всех остальных социальных групп. И уже как минимум десять лет власть в публичном пространстве последовательно изничтожает — путем дискредитации или «удушения в объятьях» — любые идеи и модели, которые могли бы стать альтернативой для «осажденной крепости» и могли дать разным социальным группам ту самую «надежду», о которой говорит Юдин.

Такая политика неизбежно приводила к радикализации оппозиции — когда главным делом становилась «борьба с режимом» при отсутствии внятного и убедительного альтернативного конструктивного предложения для общества и для элит. В этом отношении достаточно показательно недавнее интервью Юрия Дудя с соратницей Алексея Навального Марией Певчих, в котором приводятся многочисленные примеры коррумпированности высшей российской бюрократии и сотрудничества олигархов с путинским режимом, но не дается никаких ответов на вопросы о возможном месте в пост-путинской России для нынешних чиновников и крупных предпринимателей.

Сужение социальной базы Путина — и отсутствие альтернативы

В результате на сегодняшний день складывается отчасти парадоксальная ситуация. В отличие от аннексии Крыма, которая привела к широкому «крымскому консенсусу в российском обществе, война с Украиной вызвала в обществе явный раскол. Можно обсуждать, какова доля явных противников войны и ее активных сторонников, но очевидно, что среди российских граждан нет широкого «консенсуса» в поддержку войны. Косвенным подтверждением этому служит неуклонное ужесточение репрессий против тех, кто так или иначе заявляет о своей антивоенной позиции.

Также возникло очевидное напряжение в элитах, поскольку для большей — если не подавляющей — части бизнеса и гражданской бюрократии война связана с явными потерями и издержками (см. подтверждения в недавних комментариях Александры Прокопенко).  Уголовные дела последних лет против федеральных министров (Алексей Улюкаев и Михаил Абызов), региональных губернаторов (Никита Белых, Вячеслав Гайзер и другие), миллиардеров (Глеб Фетисов, братья Магомедовы и другие), десятков мэров крупных городов, а также серия внезапных смертей топ-менеджеров госкомпаний в течение 2022 года создали среди чиновников и крупных предпринимателей атмосферу страха. Но при этом многие из них ясно понимают, что впереди страну ждет абсолютный тупик. За последний год произошло серьезное сужение социальной базы Путина в элитах, что делает внутриполитическую ситуацию неустойчивой — при всей демонстрируемой вовне стабильности режима.

В ближайшие месяцы на эту ситуацию, безусловно, будет влиять развитие событий на фронте. Тем не менее, раскола в элитах нет — так как в качестве альтернативы путинскому режиму элиты пока видят либо владельца ЧВК «Вагнер» Евгения Пригожина с его ничем не прикрытым применением насилия и дальнейшим движением РФ к модели ДНР/ЛНР, либо сторонников Алексея Навального с ожидаемыми перспективами широких люстраций в госаппарате и изъятия собственности у «коллаборантов режима» среди предпринимателей. В итоге несмотря на то, что действия Путина не вызывают восторга, обе альтернативы для существующей деловой и бюрократической элиты оказываются хуже того, что есть сейчас — даже несмотря на продолжающуюся войну. Такому эффекту также способствует политика персональных санкций со стороны ЕС и США — которые по факту толкают людей из элиты обратно в путинскую «осажденную крепость».

Пугая широкую публику Пригожиным, а также стараясь расколоть оппозицию, режим стремится зафиксировать нынешнее равновесие, которое обеспечивает для высшей элиты продление ее пребывания у власти. Однако консервация такого состояния умов в реальности будет означать дальнейшее движение по спирали вниз. Наглядной иллюстрацией этого процесса является произошедшее на наших глазах превращение Изборского клуба в мейнстрим — хотя еще несколько лет назад в идейном поле этот клуб воспринимался как группа маргиналов.

Aгрессивная государственная пропаганда, направленная на повышение поддержки войны, способствует ожесточению общества. Уже сейчас это ожесточение начинает обращаться во внутреннюю политику и в отношения между людьми. После ухода Путина подобное состояние общества создает риски дестабилизации, которая может перерасти в полноценную гражданскую войну.  Возникает аналогия с периодом 1918–1920 годов – когда после огромных потерь в ходе Первой мировой войны и краха царского режима неспособность основных игроков в правящей элите договориться друг с другом, а также с активными представителями других социальных групп втянула Россию в кровопролитную гражданскую войну с последующим установлением тоталитарного режима. В сочетании с наличием у России ядерного оружия такое развитие событий, помимо катастрофических последствий для нее самой, будет означать серьезные угрозы для всего мира.

Как избежать катастрофического сценария?

На мой взгляд, предотвращение подобного сценария возможно, если в головах у адекватных людей в элитах и у думающей части общества будет представление о конструктивной альтернативе действующей модели. Очевидно, что для практической реализации такой альтернативы потребуется много других факторов. На политической сцене должны появиться новые лидеры, готовые озвучить такую альтернативную модель и способные завоевать поддержку в элитах и в обществе. Такое «альтернативное предложение» вряд ли может быть воспринято как реалистичное, если оно не будет поддержано со стороны «коллективного Запада». (Это отдельная проблема, так как ни в ЕС, ни в США пока совсем не наблюдается стратегического видения возможной модели отношений с Россией после Путина, а политика скорее является «реактивной» — когда Запад предпринимает те или иные меры в ответ на действия Кремля.)

Тем не менее, все эти факторы не будут иметь значения без наличия набора идей, которые были бы способны консолидировать общество и давали бы для элит вменяемую альтернативу сегодняшней модели.

Трудность с выработкой подобных идей заключается в том, что они не могут ограничиваться общими словами про демократию и рыночную экономику. Дважды войти в одну и ту же реку не получится: надежды на лучшую жизнь в условиях демократии и рынка, характерные для конца 1980х годов, стали важным фактором, смягчившим прохождение кризиса 1990-х. Но это имело свою цену. Тогдашние надежды опирались на наивные представления большинства российских граждан об экономических и политических процессах в современном обществе – что дало возможность для манипулирования со стороны элит и стало предпосылкой для серьезных разочарований в обществе, которые во многом обусловили регресс демократических институтов в России в следующие два десятилетия.

В этом аспекте сегодняшняя ситуация в России принципиально отличается от Испании середины 1970х, где стал возможен «пакт Монклоа», или Польши конца 1980-х с «круглым столом» между правительством Ярузельского и оппозицией. В обоих случаях элиты и общество видели альтернативную модель, успешно реализованную в соседних с ними странах Западной Европы. Сейчас – на фоне собственного опыта России в 1990-е, а также многочисленных реальных проблем, с которыми сталкиваются развитые страны — ни у элит, ни у общества нет перед глазами такой модели. Именно поэтому теперь для формирования убедительной альтернативы существующему режиму потребуются не общие слова и лозунги, а внятные ответы на многочисленные конкретные вопросы об устройстве общественно-политической и экономической жизни «после Путина» — чтобы и элиты, и активные представители других социальных групп понимали, как это все будет работать, а также видели место для себя в этой новой модели.

Вопросы, на которые предстоит ответить:

• Выстраивание отношений России с миром после войны; в чем именно и как будет проявляться суверенитет страны в новой модели; как будут строиться отношения с ближайшими соседями; как будут строиться отношения с «коллективным Западом» и с Китаем;
• Новая политическая модель: ее элементами должны быть политические и гражданские свободы и обязательная сменяемость власти, в то же время для меня не очевидна реалистичность перехода к парламентской республике, о которой сейчас говорят многие деятели оппозиции; также здесь неизбежно будет возникать вопрос о люстрации — допуске или недопуске к участию в политической деятельности наиболее активных деятелей путинского режима;
• отношения центра и регионов с ответами на вопрос про степень децентрализации и федерализацию — при наличии серьезных аргументов «за» у Владимира Пастухова и обоснованных сомнений у Дмитрия Некрасова;
• экономическая модель: роль и место госкомпаний и госкорпораций, статус и активы олигархического бизнеса; возможности входа на российские рынки для новых игроков, включая иностранцев; здесь также неизбежно обсуждение сюжета про западные санкции и условия для их отмены, что пересекается с вопросом про «отношения с миром»;
• социальная модель: как и за счет чего будут финансироваться те социальные обязательства, которые сейчас раздает режим и отказаться от которых не сможет позволить себе ни одно правительство; механизмы снижения социального неравенства и реализации принципов социальной справедливости;
• роль и место армии и силовых структур.

Очевидно, что этот список может быть существенно расширен и дополнен. Но помимо обсуждения конкретных тем, выделенных выше, не менее важным будет ответ на вопрос, кто может быть гарантом тех прав, которыми в новой модели будут наделены разные группы «стейкхолдеров»? Существенный момент здесь в том, что в случае успешного перехода к новой общественно-политической и экономической модели (который пока совершенно не гарантирован) Россия в логике подходов Дугласа Норта, Джона Уоллиса и Барри Вайнгаста все равно по-прежнему будет относиться к «порядкам ограниченного доступа» — с иным, более широким, чем сейчас составом правящей коалиции, но с неизбежной опорой на источники ренты, удерживающие ключевые группы в элитах от применения насилия. Это означает, что уже на стадии конструирования новой модели необходимо иметь четкое представление о возможных источниках ренты, обеспечивающих ее относительную стабильность.

Отдельный большой вопрос: кто может сегодня запустить процесс выработки новой общественно-политической и экономической модели для России после Путина, приемлемой для основных групп в элите и в обществе? На фоне растущих репрессий какие-либо публичные действия в этом направлении со стороны элит сейчас крайне маловероятны. Инициативы такого рода со стороны оппозиции пока выглядят нереалистичными — так как в большинстве случаев они не учитывают интересы тех социальных групп внутри России, которым не нужна война и с участием которых могла бы быть сформирована широкая антипутинская коалиция.

Вместе с тем очевидно, что обеспечить реальные позитивные изменения в России можно только при наличии консенсуса между думающей частью общества и адекватными группами в элитах. Достижение такого консенсуса — это политический процесс, который едва ли может начаться при Путине. Но отсутствие базовых идей для движения к такому консенсусу в момент ухода Путина чревато скатыванием страны в хаос. В этих условиях выработка новой общественно-политической и экономической модели для России после Путина скорее может начинаться как экспертно-аналитический процесс с непубличным включением в него представителей разных элитных и профессиональных групп и с обсуждением поставленных выше вопросов. Поиск адекватных ответов на все эти вопросы возможен только в диалоге между теми, кто озабочен будущим России и при этом способен слышать и уважать мнение других.